Интервью с узником гетто

27 января отмечается Международный день памяти жертв Холокоста. Мы все тысячу раз видели кадры хроники и фотографии тех лет из гетто и концлагерей, которыми была усеяна вся Европа.

А что творилось в душах самих узников, тех людей, которые в те годы спасались от преследований, как выживали, если, конечно, выживали?… Об этом сегодня в проекте «Окно в Россию» нам расскажет один из узников гетто Арон Молотковский, живущий ныне в Израиле.

Стоит отметить сразу, интервью получилось не самым легким, почти весь свой рассказ Арон проплакал, а я чувствовала себя… фашистом, проводящим допрос…. Поэтому вопросов почти не задавала…

— Арон, откуда Вы сами, где и чем занимаетесь сейчас?

— Я родился в 1931-м году на Украине в Винницкой области. В Ашдоде, где я сейчас проживаю, возглавляю Объединение узников гетто и концлагерей. В нашем объединении около пятисот человек. Мы отмечаем каждый год День катастрофы (национальный день траура в Израиле и за его пределами по всем евреям, которые стали жертвами нацизма – прим.ред.). Помогаем друг другу, люди все пожилые, понятно — когда уже была война, сколько лет прошло.

Сейчас 75 лет — это самый молодой из нас, а есть 85, 90 лет и больше. Каждый месяц очень многие умирают, уходят. За два последние года ушло из жизни 56 человек. Ведь эти люди перенесли такое, что в голове не укладывается, как вообще человек может такое пережить.

— Арон, Вы сказали, что только в Ашдоде у вас в объединении сейчас 500 человек. А сколько же в Израиле таких узников?

— Я знаю, что в Израиле сейчас находятся только те, кто прибыл из бывшего Советского Союза в 90-х годах, и на сегодняшний день, примерная цифра, где-то порядка 9 с половиной тысяч человек. Есть, конечно, люди, которые прибыли из Польши, Румынии, других стран. А если говорить о русскоязычных, которые приехали из бывшего Советского Союза, то основная масса бывших узников, конечно, из Украины и Молдавии, где были немцы, где война настигла этих людей.

— Вы ведь тоже с Украины. И для Вас, десятилетнего мальчика, война началась именно там. Вы помните, как это все было?

— Когда началась война, я проживал в небольшом селе Корделевка в Винницкой области с мамой, средним братом и старшим, который в это время окончил военное училище, и когда началась война, сразу ушел на фронт. А средний брат, с 23-го года, работал на сахарном заводе, который был в нашем селе. Помню, рано утром 22-го июня я играл на улице, когда ко мне подошла мама, обняла и говорит: «Сынок — война. Немцы разбомбили Киев. Ты слышал, наверное, много летело самолетов». Вот так мы узнали о начале войны. Через некоторое время сообщили, что наш сахарный завод собираются эвакуировать. Мы побежали туда, нам сказали, надо пойти, попроситься, может, нас тоже возьмут. Но нас никто не взял с собой, потому что мест не было, надо было увозить оборудование, надо было рабочим уезжать.

— И Ваш брат уехал?

— Брат ушел добровольно в армию. Ему не было и 18 лет, его не хотели брать. И мы остались вдвоем с мамой. А что нам оставалось делать? Проходили дни, и с каждым днем мы слышали, что приближаются немецкие войска. Надо было куда-то бежать. А как бежать, куда? И что сделала мама? Купила лошадь, купила повозку, погрузили все, что могли и поехали. Мама тогда еще была тоже молодая. Так мы проехали совсем немного. Где-то порядка 25-ти километров, как я уже потом узнал. Приехали в какое-то селение и остановились там. Многие, как и мы, уезжали. Мы видели, что везут тележки, люди бегут, уходят раненые солдаты. Мы там остановились и решили ждать. Бежать было некуда – слухи ходили, что идти дальше нельзя — колодцы впереди отравлены, из леса выскакивают немцы — кто бежит, всех уничтожают и убивают. И мы решили остаться. Через несколько дней в село, я помню, вошли на мотоциклах, на танках немцы. Крик, хохот, смех…

А в один из дней мы увидели объявление о том, что евреи – мужчины и мальчики старше 14-ти лет должны собраться на площади этого села возле церкви, было объявлено, что, тех, кто не придет, будут расстреливать. Я не подпадал по возрасту, но ради детского любопытства тоже пошел посмотреть. Вы знаете, сколько уже прошло лет, но то, что я увидел, невозможно вспоминать. На площадь было завезено очень много глины и земли. Солдаты, полицаи, все были построены один за другим. И людей этих, которые пришли на площадь, ( а тех, кто не пришел, вытаскивали из домов) раздели догола и босиком погнали по этой глине. А глина была просто нашпигована стеклом, и все это было залито водой. Люди шли, и за какое-то короткое время это все превратилось в кровавое месиво. А потом этих людей погнали, как говорится, сквозь строй. Их били по спине палками, кто кричал, кто плакал, а тех, кто падал и не мог встать по приказу, их тут же на месте расстреливали. Вокруг были и крестьяне, которые приехали с окрестных сел. Их специально привезли, чтобы видели, как немцы уничтожают евреев. Если кто-то из крестьян начинал кричать – «Что вы делаете???» или начинал плакать, его тоже толкали туда, в эту же гущу, и его постигала та же участь.

А я стоял, смотрел и плакал. Тут прибежала мама, схватила меня за руку и быстро потащила домой. Отругала и сказала, что нам надо убегать. Быстренько меня переодела в девочку. Для чего в девочку? Известно, что евреям проводят обрезание, и если немцы остановят мальчика и обнаружат, что это еврейский мальчик, то убьют. Поэтому она быстренько надела на меня платок, какую-то юбочку, и мы побежали в сторону леса. А по дороге было поле пшеницы. Высокая пшеница была уже в это время. Бежали мы и слышали — сзади мотоциклы, крики, выстрелы. Мы упали, мама прижала меня к себе. Мимо нас проскакивали эти мотоциклы, но, видимо, судьба была остаться в живых. И так до поздней ночи мы пролежали на этом поле.

Потом несколько дней бродили по селам, затем вернулись. Куда идти? Некуда идти, вернулись к себе домой, в свое село. А в селе нашу семью хорошо знали, потому что папа работал в магазине. Крестьяне вокруг, друзья его любили,

Приехали в село. Хата наша, где мы жили, была еще свободная. Мы туда заселились и прожили несколько месяцев. А в районном центре Калиновка в семи километрах от нас, мы знали, живут евреи, и их не убивают. Потом узнали, почему. Там комендант, немец, когда-то в Ленинграде работал, и он сказал, что пока он здесь, ни одна голова  не упадет. Если, говорил, я ночью получу приказ, что мне завтра уезжать в отпуск, значит, на утро вас заберут всех. Моя детская память еще помнит о том, что несколько раз приезжали немецкие машины, коричневые рубашки у жандармов были, и он их всех отправлял обратно. И как-то рано утречком к нам прибежала девочка, которая сказала моей маме: «Тетя Роза, забирайте все, что можете, и убегайте. В Калиновке всех забрали, согнали в сарай, будут расстреливать».

Там и ее родители тоже были. Ну что оставалось делать? Мама забрала все, и мы побежали. А, кстати, брат, который ушел в армию, так до фронта и не добрался — попал в какое-то окружение и тоже вернулся сюда, обратно в село. Но ему тоже куда-то уходить надо было, потому что все знали, что он еврей. И он ушел в соседнее село к своему другу, которого научил профессии на сахарном заводе. Друг поинтересовался, куда тот направляется. Брат говорит: «Не знаю, куда глаза глядят». – «А у тебя документы какие-то есть?» — «Да нет у меня ничего». Тогда друг вынул свою метрику и говорит: «На, пусть она тебе поможет в жизни, пусть спасет тебя». И что вам сказать? Брат умер уже после войны в Киеве. Все годы войны он оставался с этой фамилией. Она его спасла…

…Ну а мы с мамой пошли к старосте полиции. Он хорошо знал моего отца и, увидев нас, обещал помочь. И так он прятал нас какое-то время у себя. А к нему часто приходили полицаи, подчиненные, потом немцы приезжали в село, и он боялся, что, не дай Бог, случайно кто-то узнает, что мы у него, — уничтожат всю семью! Поэтому он нас отправил к своим родственникам поближе к Жмеринке. Пришли туда, никаких родственников там не застали, нигде никого не нашли, но случайно попали в местечко, которое называется Браилов, это в Винницкой области. К этому времени я все время ходил, переодетый в девочку, а мама притворилась, что она немая, не глухая, а немая, ведь она картавила! А тогда было так: если человек картавит, значит, еврей. Поэтому она не говорила, а размахивала руками, но вроде все слышала и понимала, что ей говорили.

И случайно, на одной из улиц этого Браилова я встретил девочку, с которой когда-то в своем селе, откуда мы ушли, учился в школе. Она смотрит на меня — вроде, мальчик, а одет, как девочка. «Арон, ты?» Я так тихонько говорю, что да. «Что ты здесь делаешь, здесь немцы всех евреев поубивали, всех расстреляли, никого здесь нет». Я объяснил, что мы бежали оттуда, там тоже всех расстреляли. Тогда она нас забрала к себе домой — моя ровесница-девочка! Привела домой, представила нас. Родители ее были в ужасе – «Боже, что ты сделала, нас расстреляют!», но спрятали нас в сарае возле коровы. Через какое-то время (а в Браилове протекал Южный Буг, и это была граница между румынами и немцами), они попросили одну женщину, которая ходила через эту границу, чтобы она нас туда провела и помогла перейти через Буг на ту сторону. Но так как мы не могли идти рядом, она шла впереди, и мы договорились, что если надо поворачивать направо, то она поднимет правую руку, если налево – то левую. Вот таким образом мы и шли.

В том месте, которым она нас привела, всегда было очень мелко, но, «на наше счастье», где-то прорвало плотину. Мама-то прошла, а когда я зашел в воду, испугался и подумал, что тону. Я начал кричать, а часовые могли услышать! Навстречу какой-то, помню, старый дед шел, вскочил в воду, подхватил меня, вытащил и перенес на ту сторону. Мы пошли вдоль речки, но нас предупредили, что здесь в этот момент смена караула. В общем, перешли. Потом на рынке я увидел, что стоят и торгуют люди с желтой шестиугольной звездой, и понял, что это евреи. Мама сидела в стороне, а я подхожу к одной женщине и спрашиваю: «Тетя, сколько это стоит, сколько это?» – «Девочка, не морочь голову, или покупай или уходи отсюда». – «Да мы такие, как вы!». – «Откуда ты, где твоя звезда?» — «Да мы перешли оттуда». А там было такое указание дано румынам ( это была уже румынская зона), что, если они приютят кого-то из перебежавших с той стороны на румынскую территорию, расстреляют все гетто. Эта женщина быстро забрала свои вещи, забрала меня, маму, подвела к какому-то забору, мы перелезли через лазейку в проволоке и оказались на территории гетто. Она привела нас в еврейскую комендатуру, сказала, что мы оттуда. А мы рассказали историю, как попали сюда. Так мы оказались в гетто, где евреев пока не расстреливали, но конечно, там были болезни, тиф, там был голод, там было ужасно.

— Сколько же вы прожили в этом гетто?

— Где-то до марта 44-го года.

— А потом?

— А потом пришли советские войска и освободили. И мы приехали к себе на родину, к себе домой в свое село. Много пришлось видеть, много пришлось пережить в этом гетто, да и вообще за годы войны. Помню и скарлатину, и брюшной тиф были, и сколько по дорогам мы прошли, и как нас полицаи встречали, — это долго и тяжело каждый раз рассказывать. В Израиле каждый год отмечается День катастрофы. Мы выходим на кладбище, у нас тут есть памятник, где мы увековечили имена целых семей, кладем цветы. Приходят депутаты кнессета, приходит руководство города, проходит большой городской митинг. А вечером в Доме культуры проводим вечер памяти, зажигаем свечи в память погибших.

А вообще среди моих друзей нашей организации, которую я возглавляю в Ашдоде, очень много таких историй. Мы издали книгу на русском языке, назвали ее «Колокола памяти». Сейчас добиваюсь, чтобы эта книги была переиздана на иврите, чтобы передать в школы для детей. Хотим попытаться издать ее еще и на английском, с тем, чтобы передать книгу делегациям из разных стран, которые здесь бывают. Мы уйдем, и воспоминания уйдут, если мы не оставим эту память.

— То, что Вы рассказали, Арон, очень трагично, и мне трудно что-то Вам сказать. Единственное, когда Вы рассказывали, я все время думала о том, как много людей за те годы протянули вам руку помощи – украинцы, русские, евреи. Если бы не они, Вас уже, наверное, буквально в первые месяцы войны уже не было…

— Конечно, даже пример с этой девочкой, которая меня узнала. Она украинка, родители украинцы. Она могла бы убежать, могла сделать вид, что меня не видит. А именно благодаря ей мы остались в этом селении. А, допустим, поймали бы нас немцы — кто, что за чужие люди? Все это было… А сколько нам пришлось по дорогам пройти, сколько нам помогали! Мы в скирдах соломы ночевали, нам приносили туда еду. Да, крестьяне, местные люди, конечно, спасали нас, благодаря этому мы и остались живы…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Оцените статью
Пермский Комсомолец
Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: