Социолог Александр Филиппов об измерении глобального мира

Профессор НИУ ВШЭ Александр Филиппов рассказал об изменении восприятия пространства и времени в социологии, новых кочевниках и парадоксах глобализации. 

Об учёном: Александр Фридрихович Филиппов, доктор социологических наук, руководитель Центра фундаментальной социологии ВШЭ, главный редактор журнала «Социологическое обозрение».

Александр Фридрихович, когда мы говорим о пространстве и времени, то привычно воспринимаем их в терминах евклидовой геометрии и ньютоновской физики. Приемлемо ли такое восприятие этих явлений для социологии?

— Такое представление о них приемлемо для вещей, а общество не вещь, поэтому запихать его в подобную систему координат не получится. Например, я нахожусь в Латвии, а вы в Перми, между нами тысячи километров — можно ли сказать, где располагается наш разговор? Растянут ли он на это огромное расстояние? Или, если бы мы беседовали очно, то можно сказать, что разговор находится в той комнате, в которой мы общаемся? Если даже этот разговор нельзя разместить в привычно понимаемом нами пространстве, то возникает вопрос, какое оно вообще может иметь отношение к обществу (которое мы будем понимать как совокупность коммуникаций)? Казалось бы, правы те, кто выступает против понятия территориальности в социологии. Ведь в определённом месте могут располагаться люди, но не сам разговор между ними. И это одна из огромнейших сложностей современной социологии.

Что в социологии является точкой отсчёта пространства?

— Можно исходить из того, что точкой отсчёта является человеческое тело, а там, где эти тела находятся, осуществляется и взаимодействие между ними. Но стоит нам углубиться, как всё становится сложнее. Ведь сказать, что люди — это просто тела, всё равно что сказать, что мысль находится в нашей голове, хотя нам даже сложно сказать, в каком именно участке мозга она возникает. Поэтому социологам необходимо сформировать иное представление о пространстве, отличное от ньютоновского. Это значит, что место далеко не всегда можно отделять от того, что его наполняет. Место не бывает совершенно пустым, его характер определяется тем, что там находится.

Место далеко не всегда можно отделять от того, что его наполняет. Место не бывает совершенно пустым, его характер определяется тем, что там находится

Приведу пример из собственной биографии. Одно время я занимался вопросом изменения пространства Манежной площади в Москве, где сейчас расположен подземный торговый комплекс. В источниках по истории Москвы можно прочитать про перестройку площади, про то, что до 30-х годов XX века на ней находились жилые кварталы с домами, лавками, улицами и т.д. Но ведь тогда здесь не было главного — самой площади. Она возникла как раз в результате того, что эти кварталы снесли. Само это пространство с географической точки зрения, безусловно, существовало. Сначала здесь были леса, потом появился Кремль, жилые дома и т.д. Кажется, что пространство оказывается безразличным к тому, что на нём происходит, словно изменение ландшафта — это простая смена кадров, картинок. Но на самом деле появляется другое место или другие места, которые мы, правда, можем локализовать внутри некоего словно бы неизменного пространства. Это полезно, без этого пустого пространства, вмещающего разные места, иногда не обойтись. Но изучаем мы всё-таки другое: те аспекты места-пространства, которые имеют смысл для действующих там людей.

Можно ли сказать, что социология изучает то, как люди заполняют пространство собственной жизнью?

— Социологи исследуют смысл пространства, придают ему качественную окраску. У молодого Хайдеггера в этой связи есть одно интересное наблюдение. Он прибывает на вокзал во Франкфурте и спрашивает о том, как пройти до церкви. Ему указывают направление и говорят, что туда полчаса ходу. Социологи-позитивисты здесь бы сказали, что для обычного горожанина полчаса ходу — это в среднем движение из точки А в точку Б в течение 23,5 минуты со скоростью 5 км/ч. Но для нас это совершенно ничего не значит. Если мы хотим быть социологически точными, то следует понимать, что эти полчаса ходу вмещают в себя целый образ жизни человека. Например, то, как в случае неторопливого движения он обращает внимание на афиши на столбах, приветствует, приподняв шляпу, своих знакомых, о чём-то думает и т.д. Как говорил французский культуролог Мишель де Серто: каждый выход человека из дома становится небольшой одиссеей.

Как говорил французский культуролог Мишель де Серто: каждый выход человека из дома становится небольшой одиссеей

И если рассматривать повседневную жизнь горожанина в терминах такого путешествия, то вы поймёте, что оказались не только в физическом пространстве, выйдя на городскую улицу. Ведь всё это пространство несёт на себе более-менее осознанные смыслы. Например, вы житель привилегированного района европейского города, где расположены небольшие дома, а в шаговой доступности практически нет магазинов. Они и не нужны, жители садятся в свой автомобиль, едут в супермаркет, закупаются там на неделю и больше об этом не думают. На окраинах, напротив, есть огромные дома с десятком-двумя подъездов, с большим количеством магазинов поблизости, но отсутствуют театры и другие учреждения культуры, предполагается, что за этим нужно ехать в центр.

Особняки, многоквартирные дома, магазины, театры и музеи — всё это квадратные и кубические метры. Всё имеет смысл, а социальный смысл идёт от социальных отношений. Для советских городов характерно отсутствие площадей в их европейском понимании как мест коммуникации горожан, членов городского сообщества, с ратушей, храмом, рыночной площадью и т.п., зато есть широкие проспекты, пригодные для того, чтобы по ним легко проходили демонстрации или военная техника в случае необходимости. То есть городское пространство кажется нам самоочевидным, но это совершенно не так, его смыслы созданы по большей части не нами, а для нас.

Кто в таком случае формирует пространство, наполняет его смыслами?

— Тот, кто обладает властью его устроить. Зигмунд Бауман приводит такой пример. Некое пространство было публичным, вы свободно по нему ходили, но вот однажды там оказывается забор. Пространство кто-то присвоил. И по всему миру мы видим, как одни стараются эти заборы возвести, например, чтобы охранять свою привилегированную приватность, а другие организуют протесты, чтобы от них избавиться. Американский социальный географ Дэвид Харви связал притязания горожан на публичное пространство с тем, что он называет правом на город. Действительно, вопрос о том, кто и как будет решать судьбу не только отдельных мест, а вообще устройства городского пространства, является очень острым.

Хотелось бы перейти к категории времени. Всё чаще можно услышать такие его характеристики как быстрое, событийное, нехватка времени. Изменилось ли представление о времени, на ваш взгляд?

— На восприятие времени огромное влияние оказывают скорость и ритм взаимодействия между людьми. Вспомним, что раньше пространство измерялось тем, сколько времени затрачивалось на его преодоление. Теперь «далеко» и «долго» не синонимы. Лететь из Москвы до Нью-Йорка долго, а связаться с партнёром можно за минуты. Общее время, затраченное на то, чтобы добраться из одного места до другого, определяется в большей мере транспортной инфраструктурой, чем количеством километров. Это ещё не до конца развилось, и всё-таки происходит отрыв восприятия времени от пространства. Мировое общение, благодаря телекоммуникациям, синхронизировано, этого не было полвека назад, но позволяет нам обратить внимание на те аспекты времени, которые не зависят от перемещения, а связаны с горизонтами памяти и предвидения.

Настоящее располагается между тем, что мы помним, и тем, что готовы спрогнозировать

Настоящее располагается между тем, что мы помним, и тем, что готовы спрогнозировать. При этом мы можем с относительной уверенностью сказать, что через год снова наступит лето, но утверждать, что случится с нами даже в ближайшие несколько часов, вряд ли возможно. Таким образом, постоянное насыщение нашей жизни разнообразными событиями приводит к сокращению горизонтов памяти и предвидения. То есть исчезает большое будущее, которое замещается цепочкой непрерывных изменений. И о будущем общества или отдельного человека с уверенностью можно сказать только то, что оно будет другим, не таким, как мы думали.

Относительно пространства, не живём ли мы в эпоху, когда стирание границ превратило всех нас в новых кочевников, которые перемещаются по глобализированному миру?

— Идея о новых кочевниках была очень популярна лет 20 назад, и в некотором роде она находит своё подтверждение. При этом стоит учитывать, что современным человеком в полной мере является тот, кого Бауман называл элитой глобализации. Тот, кто принадлежит к представителям тех профессий, которые выиграли больше всех от глобализации (финансисты, программисты, журналисты, деятели искусства и т.д.), те, кто летает по всему миру с кредитными картами в кармане, у кого нет проблем с визами и т.д. Но эта же элита сегодня больше всех рискует погибнуть от теракта в аэропорту или во время авиакатастрофы просто в силу теории вероятности. Кстати, и города, ставшие локусами глобализации в виде финансовых центров и мест проживания креативного класса, также оказываются под ударом.

Очень важная группа тех, кто выиграл от глобализации, — туристы. Тот же Бауман давно написал замечательную книгу «От паломника к туристу», а ещё у одного известнейшего теоретика мобильности Джона Урри есть книга под названием «Взгляд туриста» (хотя я бы предложил более неформальный перевод её названия — «Пялящийся турист»). В их представлении турист — это тот, кто сегодня находится в одном месте, а завтра в другом, ни к чему не прикипая. Он обязательно должен всюду побывать лично.

Туризм приводит к появлению огромной инфраструктуры современного мира: отели, турбюро, чартерные рейсы, экскурсии, сувениры… Они нужны друг другу. И вот такой турист намерен, например, всего-навсего побывать в Хургаде, но вдруг доступ туда оказывается закрыт, как и в ряд других мест, где могут активизироваться террористы или разгореться эпидемия. То есть для них мир становится всё менее уютным, а где плохо туристу, там плохо всем, кто выстроил свою жизнь на его обслуживании.

Мобильные группы не исчезают, просто туристов сменили мигранты

Правда, мобильные группы не исчезают, просто туристов сменили мигранты. Двигаются и террористы, и борцы с террором, с конференции на конференцию или с акции на акцию перемещаются противники глобализации. Креативный класс жмётся по углам, бедные туристы начинают рассказывать друг другу о том, как можно хорошо отдохнуть относительно недалеко от дома, а инфраструктуру глобализации и огромные пространства рекреации начинают занимать те, под кого это совершенно не было «заточено». Это новые кочевники, но уже в буквальном смысле слова. В результате, чего никто не ожидал, стало заново востребовано государство. Происходит ретерриториализация социальной жизни, но я уверен, что это не возвращение к прошлому, а новое явление, притворяющееся старым. Надо к нему присмотреться.


Когда в социологии возник интерес к проблеме пространства и времени?

— Следует понимать, что говорить о социологии как единой науке пока не приходится. Есть лишь определённые теории, подходы и т.д. Однако до сих пор сохраняется общее представление о том, кого считать классическими авторами (Э. Дюргейм, М. Вебер, Г. Зиммель, Т. Парсонс). Исторически сложилось так, что Зиммель, который в начале XX века написал важную работу «Социология пространства», и те социологи, прежде всего американские, на которых он повлиял, были именно как теоретики надолго отодвинуты на второй план, а другие классики в большей или меньшей мере проблему пространства недооценили. Отчасти это было связано с тем, что на заре становления социологии широкое распространение получил географический детерминизм. Учёные тогда говорили: хотите узнать, чем одно общество отличается от другого, — посмотрите на ландшафт и особенности климата.

Социологам же пришлось оспаривать этот взгляд и доказывать, что общество функционирует по иным законам, чтобы тем самым заявить о самостоятельности своей науки. А вот время во взаимодействии между людьми всегда играет ключевую роль: последовательность действий, категория цели и многое другое включают в себя временной аспект. Был ещё один важный момент, связанный с приоритетом времени относительно пространства. Социология — это наука о модерне, то есть о том, что радикально отличается от традиционного общества (по форме управления людьми, общежития, веры и т.д.), эволюции от традиционного общества к модерну. Наступление эпохи модерна, как мы понимаем, непосредственно связано с последовательной сменой исторических эпох, то есть опять же с проблемой времени.

Однако примерно в конце 60-х годов XX века социологи начали критиковать пренебрежительное отношение к пространству в собственной науке, но интерес к нему не сразу стал мейнстримом. Дело в том, что многие воспринимали социологию как универсальную науку, для которой государственные границы, политически разделённые территории — это элемент прошлого, то, что менее интересно. Общество, говорил, например, выдающийся немецкий социолог Никлас Луман, надо рассматривать отдельно от государственной, а значит, и территориальной привязки.

Ещё более оправданным такой детерриториализованный взгляд на общество стал казаться после распада СССР. Тогда же стали более охотно и часто говорить и о глобальном обществе. В таком обществе уже не было противостояния враждующих военных блоков. Казалось, как писал один популярный в то время автор, что возникает мир без границ. Важную роль сыграло развитие электронных средств коммуникации, которые в буквальном смысле уничтожили пространство. Ведь мы привыкли измерять его временем, которое требуется на преодоление пространства, а сейчас всё происходит в режиме on-line. Мы тут же узнаём о том, что случилось на другом полушарии Земли без каких-либо задержек.

Как мы понимаем, это всё доводы в пользу того, чтобы продолжать игнорировать пространство. Потребовалось достаточно много усилий, чтобы показать, что локальное, ограниченное, местное по-прежнему остаётся очень важным. Значительную роль в этом сыграл шотландский социолог Роланд Робертсон, предложивший понятие «глокализации», согласно которому локальное лишь ярче проявляется на фоне глобального. Были и другие авторы, которые именно в этом контексте начали исследовать новые формы пространственного взаимодействия.

Всё-таки что является точкой отсчёта пространства в социологии?

— Для меня такой точкой отсчёта всегда является человеческое тело. Человек — не бесплотный дух, он определяет своё место по отношению к телу, он соизмеряет с телом пространство перемещений, до него как до тела можно буквально добраться, оказать физическое воздействие, показать власть и т.п. Пространство электронных коммуникаций — это не отрицание тела, а его проблематизация, но это сложный научный вопрос.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Оцените статью
Пермский Комсомолец
Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: